Александр Клиймук (20history) wrote,
Александр Клиймук
20history

Двое последних (перевод)

Представляю вам ещё один перевод моего авторства. Рассказ о двух престарелых евреях в чешской глубинке – об их воспоминаниях, грустных размышлениях о судьбе еврейских местечек и одном важном эпизоде. Рекомендуется для неспешного чтения зимним вечером. Автор: Войтех Ракоус (1862–1935).



Двое последних.

Старый шамес (служащий синагоги, — прим. пер.) еврейского молитвенного дома в Лешанах и старый могильщик с лешанского еврейского кладбища — обоим глубоко за семьдесят, — вечерами сидели друг с другом. Зимой — в хорошо растопленном кабинете шамеса, летом — на каменной скамье перед его домом, недалеко от синагоги. Они беседовали и вспоминали старые времена. Им было что рассказать, ведь было так много всего, что они могли припомнить. Каждый из них исполнял свои обязанности с юношества, вот уже более пятидесяти лет; оба застали времена расцвета еврейской общины в Лешанах, а сейчас они остались единственными живыми свидетелями её исчезновения.

Лешаны это маленькая деревня, однако с незапамятных времён здесь располагалась самоуправляемая еврейская община, во главе которой нередко стояли знаменитые раввины. По субботам и праздникам в старую синагогу на окраине деревни стекались евреи и еврейки из многочисленных, даже отдалённых, деревень в округе, а после своей смерти все эти люди находили своё последнее пристанище на лешанском еврейском кладбище. Об этих славных временах вспоминали вечер за вечером старый шамес и старый могильщик. Куда же всё это ушло? Когда-то в каждой, даже самой маленькой, деревне жила еврейская семья, а во многих деревнях их было несколько. В самих Лешанах их было больше десяти, а сейчас все куда-то пропали. Можно часами бродить, переходить из деревни в деревню, — от евреев не осталось и следа. Некоторые роды вымерли, другие семьи перестали быть иудеями, а большинство евреев переселилось в большие города. Под крышами домов, где эти евреи проводили свою жизнь, где они жили в горе и радости, под этими крышами от них не осталось и следа. Как и не осталось никаких напоминаний о бурной деятельности лешанской еврейской общины кроме двух последних живых свидетелей, шамеса и могильщика, и двух немых свидетелей — молитвенного дома на окраине деревни и кладбища в лесу.

Это была долгая, мучительная смерть. Лешанская еврейская община умирала год за годом, и вот, наконец, она была мертва, синагога опустела, и только кладбище жило своей жизнью. Живой еврей сюда никогда не возвращался, а вот мёртвых привозили упокоиться на лешанском кладбище. Сюда возвращались все, кто много лет назад покинул свою деревню. Откуда они возвращались? Из больших городов, из дальних уголков, со всех уголков мира.

Обо всём этом говорили и всё это вспоминали старый шамес и старый могильщик.


Судьба у них двоих сложилось по-разному. Уже давно —в одном и том же году — они потеряли своих жён и оба остались одни. У могильщика был единственный сын, а вот шамес был щедро одарён детьми, у него их было шесть — и только дочери. Несмотря на свою бедность, он был жизнерадостным, а когда супруга обвиняла его в беззаботности и настаивала, что ему следует позаботиться о будущем своих шести дочерей, шамес обычно отвечал: «Я бы позаботился, если бы у меня была одна, это ещё было бы мне под силу, но обеспечить шесть дочерей? Пускай об этом позаботится милостивый Бог.»

И милостивый Бог действительно заботился. Девочки были энергичными и видными. Когда они подрастали, одна дочь за другой шла работать к богатым евреям и, накопив сотню-другую, арендовала помещение в соседней деревне, делала из него магазинчик и добросовестно вела дела. Спустя какое-то время шамес говорил: «Дела у девушки идут в гору, пора бы ей и замуж выйти». И всегда находился молодой бедный еврей, который охотно вступал в долю после женитьбы. Таким образом все шесть дочерей шамеса сделали себе имя и вышли замуж. В качестве приданого из дома от матери они получали кочергу и лопатку, а от отца — благословение. Сёстры помогали друг другу и люди говорили, что слишком мало было этих дочерей — если бы их было больше, тогда шамес мог бы ими занять все деревни в округе.

Мужья дочерей шамеса также не подвели, даже хотя поначалу они и не были особо смышлёными малыми. Однако помимо магазинчиков и разумных жён, милостивый Бог одарил их рассудком. Женщины вели дела дома, а мужчины выезжали и торговали в разных местах. Один закупал яйца для всех, другой — овощи, третий торговал семенами клевера, четвёртый — зерном, пятый — хлопком, а последний продавал и покупал коров. В субботу пополудни или на праздники, когда к шамесу съезжались все дочери и зятья со всеми детьми, им не хватало места в небольшом доме шамеса и они заполняли всё деревню.

Потом евреев объяла эпидемия переселений — один за другим они покидали свою деревню и переезжали в город. Дочерей шамеса с мужьями она не обошла стороной, и через несколько лет все они переселились в отдалённые города. Все в разные. Шамес и его супруга тяжело пережили момент прощания. Приезды по субботам и праздникам прекратились, а шамеса с женой окружила тоска и пустота. Тогда умерла супруга шамеса — очевидно, тревога за детей и внуков свела её в могилу — и дочери стали настаивать, чтобы шамес переехал к одной из них. Но всё напрасно. Шамес объяснял, что он и один справится по хозяйству, так же как справляется могильщик, чья жена умерла ещё раньше. Он не хочет покидать синагогу, которой он посвятил всю свою жизнь.


Совершенно по-другому сложилась судьба могильщика. Его единственный ребёнок, сын, жил, но был мёртв для него. Сын могильщика был талантливым ребенком, и однажды раввин — тогда в Лешанах ещё был раввин — посоветовал могильщику отправить парня в школу в город, где о нём позаботятся богатые евреи. Могильщик последовал совету и когда мальчик окончил школу в городе, он отправился в Прагу за высшим образованием. Там богатые евреи также приняли его к себе и поддержали. С их помощью он окончили свою учёбу и стал адвокатом. Он попал в канцелярию известного в Праге адвоката-христианина, крестился, женился на адвокатской дочери и возглавил канцелярию. Сообщали, что он даже изменил своё имя. Но на письмах, которые он поначалу отправлял своим родителям и в которых он извинялся за брак с христианкой и своё крещение, на этих письмах было написано его еврейское имя. Поначалу он высылал родителям деньги, но, когда могильщик стал отправлять назад письма и деньги, общение между сыном и родителями прекратилось. Эти события привели к смерти его матери, а могильщик превратился в сердитого отшельника.


Годы шли, старый шамес и старый могильщик заботливо ухаживали за напоминаниями о некогда знаменитой лешанской еврейской общине. Один за синагогой, другой — за кладбищем. Помимо уборки опустевшего дома молитвы шамесу было нечего делать, и он помогал старому приятелю по его обязанностям на кладбище. Во время подготовки к погребению он помогал рыть яму, затем в вместе с товарищем они опускали в неё гроб, а если при этом не присутствовал раввин из соседней деревни, тогда шамес сам произносил молитву над могилой. Летом он вместе с могильщиком поддерживал могилы в порядке, уделяя одинаковую заботу как новым могилам богатых евреев, так и давно заброшенным могилам неизвестных евреев, которые никто больше не навещал. Летом кладбище посещали многочисленные гости, щедро одаривая могильщика. В течение всего года он не мог истратить всего, что ему надарили в течение лета.

И какие только странные визиты не случались летом на кладбище! Приезжали неизвестные люди из дальних стран, у еврейских могил они перекрещивались и читали христианские молитвы. Это были нееврейские потомки умерших евреев. «Такая молитва – это грех», говорили тогда шамес и могильщик. Или приходили люди и читали у могил предписанные еврейские молитвы, но как шамес, так и могильщик, прекрасно знали, что эти люди – больше не иудеи. И тогда они снова приговаривали: «Такая молитва — это грех…». А долгими зимними вечерами они вновь и вновь говорили о таких случаях.


Так проходила их жизнь. Во всём домике при синагоге, в котором когда-то текла шумная жизнь шестерых детей шамеса, обжитой была только маленькая комнатушка, в домике возле кладбища — тоже только одна. Шамес и могильщик сами для себя готовили и убирались в комнатках. Каждую субботу, каждый праздничный день они нарядно одевались и шли в синагогу. Шамес к тому моменту уже ждал могильщика у дверей, открывал синагогу, и они вместе входили внутрь. В молитвенном доме царил вечный полумрак, воздух был сырой и затхлый. Могильщик занимал на скамье своё место, на котором он сидел уже более пятидесяти лет. Шамес вставал перед алтарём и громким голосом произносил все субботние и праздничные молитвы. Могильщик молился вполголоса и вслух отвечал шамесу только в положенных местах. Во время Длинного дня они молились с утра до вечера в синагоге. В этот день была даже проповедь. Шамес читал её могильщику и в этой проповеди было всё, что шамес почерпнул из проповедей прежнего лешанского раввина. Каждый год проповедь была одна и та же. И год за годом могильщик слушал её всё так же сосредоточенно.

Вечерами после Длинного дня и надлежащего поста, шамес всегда угощал могильщика. Он варил кофе и разогревал накануне приготовленную курицу с рисом. После ужина они еще долго сидели вместе и вспоминали о старых временах, о том, как когда-то они проводили Длинный день. Как синагога едва могла вместить всех членов общины, как шла борьба за места в молитвенном доме и как пировали у шамеса по вечерам после богослужения. У него ужинали после дневного поста все те, кому было далеко добираться до дома, и кто с утра с собой принес с собой много еды и оставил её на хранение у шамеса. Курицу, утку, гуся… исключительно хорошие продукты. Перед ужином шамес готовил кофе, а каждая из женщин что-то ставила на стол. Здесь были наполненные сливками кувшины, ромовые бабы, всевозможные булочки и пироги с начинкой… Еще неделю после Длинного дня у шамеса было, что поесть — так много оставалось еды.


Зимой после заката могильщик приходил к шамесу. Шамес подкладывал дрова в печку, и когда на улице были мороз или вьюга, в комнатке было тепло и уютно. Шамес и могильщик садились за стол и рассказывали. Они делали это с добротой, расхваливая себе тот уют, которым они себя окружили, и шамес тогда говорил:

«Дети на меня обижаются за то, что я живу в одиночестве, и считают, что лучше бы я перебрался к кому-то из них. Они молодцы, но у них я бы не чувствовал себя как дома. Дома я только здесь, в Лешанах, в домике, где я провёл всю свою жизнь. Дети сделаны уже из другого теста, для меня родина — это деревня, а для них родина — город, ведь там они надеются найти лучшей жизни. За этой лучшей жизнью они завтра переедут в Прагу, Вену, Париж… неважно куда. Они нигде не пустят корней, нигде не будут как дома — ни они, ни их дети… это еврейская болезнь».

А гробовщик на это обычно приговаривал:

«Эта еврейская болезнь, переселение евреев из деревни в город, имеет ведь еще одну причину. Раньше было так, что крестьянин спрашивал совета у еврея, а теперь еврей должен спрашивать совета у крестьянина. Виной всему газеты, школы, объединения и Бог знает что. Пока эта еврейская болезнь дойдет до города, евреи снова переселятся в деревни. Однако там они будут кормить себя той же самой работой, что и остальные люди. Твои дети тоже переехали далеко, но ведь иногда они приезжают тебя проведать. И всех своих внуков ты знаешь.»

«У тебя тоже могло бы быть всё это», отвечал тогда шамес, «говорят же, что твой сын стал большим человеком, и у него есть двое крепких мальчуганов и красивая дочурка. Значит, как и у меня, у тебя есть внуки.»

«Внуки?» отвечал могильщик, полный отчаяния. «Раз у меня нет сына, то и внуков быть не может. Знаешь ли ты, каково это, когда у тебя крещёный сын и внуки-христиане? Разве я могу положить руки им на голову и благословить так же, как ты благословляешь своих внуков словами Иакова? Еворехехо, адонай вэишмерехо? Мне что, стоять и смотреть, как они перекрещиваются, и слушать их христианские молитвы? И как мне перед ними молиться своими молитвами, не опасаясь, что они будут меня высмеивать? А ведь он, мой сын, видел всё только самое красивое и хорошее на своей еврейской родине. Евреи, только евреи помогли ему стать большим человеком, и что в конце? Дети и внуки — разве может быть что-то более прекрасное на свете? Но такой сын и такие внуки?»

После таких разговоров могильщик в безмолвии уходил домой раньше обычного.


И вновь кто-то отправился из шумного мира в свой последний путь на лешанское еврейское кладбище. Посыльный из города оповестил могильщика, что тот должен вырыть могилу, а шамес — провести погребальную церемонию. Могильщик и шамес вырыли могилу и на следующее утро катафалк с крестом привёз на кладбище гроб с телом умершего. Гроб поставили на носилки недалеко от свежевырытой могилы. Могильщик покрыл его черным саваном. Погребение должно было состояться в первой половине дня, как только появится семья умершего.

Стояло прекрасное весеннее утро. Трава на могилах уже заблестела свежей зеленью, а деревья на кладбище были в полном цвету. Служащий похоронного бюро, занимавшийся сопровождением гроба, рассказал могильщику, что он привёз труп из Праги. Усопший был богатым крещёным евреем, однако за час до своей смерти он вновь обратился в иудейскую веру и распорядился, чтобы его похоронили на еврейском кладбище в Лешанах. Служащий также сообщил могильщику имя усопшего. Могильщику это имя было незнакомо — в этой местности оно считалось исключительно христианским. Могильщик не удивился. На лешанском кладбище уже были похоронены многие под неизвестными здесь христианскими именами, и только на надгробном камне появлялось их старое, еврейское, имя. «С сегодняшним умершим будет точно так же», подумал могильщик.

На кладбище появился окружной врач из города, чтобы осмотреть труп. Служащий похоронного бюро передал врачу документы, врач их внимательно изучил и приказал снять крышку гроба. Служащий при помощи стамески снял крышку и под ней оказался ещё один гроб, металлический, со стеклянным окошком на уровне головы умершего. Солнечные лучи ярко освещали воскового цвета жёлтое лицо усопшего, его закрытые веки и черную с проседью окладистую бороду. Врач окинул это лицо безразличным взглядом; могильщик же рассмотрел его внимательно, сильно склонившись над могилой. Внезапно из его уст вырвался крик ужаса; он пошатнулся и упал бы на землю, если бы его не подхватил врач.

«Вы ведь не боитесь трупа — сколько таких усопших вам довелось уже увидеть и похоронить?»

Могильщик пришел в себя, и только его взгляд выражал безмолвный ужас. Хриплым голосом он проговорил:

«Пустяки… голова просто закружилась.»

«Закройте гроб», приказал врач служащему.

Могильщик всё смотрел на лицо умершего, в последний раз освещаемое солнечными лучами; потом это лицо навсегда исчезло за крышкой гроба. Чёрный саван снова покрыл гроб.

Шамес подошёл со сборником молитв в руке, пришли также несколько любопытных из деревни и перед кладбищем остановился экипаж. На кладбище вошла высокая, стройная женщина в чёрном платье, её лицо было покрыто чёрной вуалью. Она вела за руку одетую в чёрное девочку лет десяти, двое высоких парней шли за ней. Могильщик и служащий несли гроб к могиле. Позади гроба шагал шамес и громко молился, за ним следовала женщина с детьми. Гроб поставили на носилки и опустили в могилу. У изножья гроба стоял могильщик, за ним — женщина и дети. У изголовья встал шамес. Женщина тихо плакала, дети громко рыдали.

Шамес громогласно произносил молитвы на иврите. Посреди молитвы он бросил вопрошающий взгляд на плачущую женщину и тихо спросил:

«Какое было еврейское имя умершего?»

В смятении и недоумении женщина покачала головой.

«Кто-нибудь знает, какое было еврейское имя умершего?» спросил снова шамес и звонкий голос ответил:

«Ицхок бен Аврохом.»

Отвечавшим был могильщик; шамес удивлённо посмотрел на него и повторил: «Ицхок бен Аврохом», а затем продолжил свою молитву. Когда он закончил, он бросил три горсти земли на гроб, три горсти земли бросил туда же и могильщик. То же самое сделали женщина и плачущие дети.

«Есть ли здесь кто-то, кто прочтёт кадиш за усопшего?» спросил шамес и его взгляд остановился на мальчиках.

Гробовая тишина была ответом, женщина и дети непонимающе смотрели на шамеса. Тот повторил снова:

«Я спрашиваю, есть ли здесь кто-то, кто прочтёт кадиш за усопшего?»

«Конечно, я прочту кадиш», проговорил могильщик.

«Ты? По какому праву?»

Тогда могильщик показал на могилу и сказал:

«Здесь лежит мой сын.»

Он выпрямил своё согнутое тело и произнёс молитву чётким, звонким голосом:

«Йисгадель вейискадош, шомейрабо…!».

Он дочитал молитву до конца и повернулся к женщине и детям. Тогда он увидел, как они встали на колени у могилы; все они перекрестились, сложили руки и громко помолились: «Отче наш…!» Затем они встали, перекрестили воздух над могилой и, не оглядываясь, покинули кладбище. Спустя какое-то время стал слышен грохот экипажа, отдаляющегося от ворот кладбища.


На кладбище остались в одиночестве шамес и могильщик. Они закопали могилу. Могильщик работал у изножья, шамес — у изголовья. Они не разговаривали и не смотрели друг на друга. Поначалу земля громко падала на крышку гроба, потом более приглушённо, а потом земля стала падать на землю, совсем мягко и тихо. Могила заполнилась, начала образовываться горка. Тогда шамес и могильщик опёрлись на свои лопаты; их взгляды встретились. И шамес тихо проговорил:

«Он к тебе вернулся.»

И могильщик ответил:

«Он ко мне вернулся…»


Авторизованный перевод с чешского на немецкий — Anna Aurednicek
Перевод с немецкого — Александр Клиймук

Tags: Чехия, ассимиляция, евреи, история, перевод, рассказ

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment